Ольга Брюс

Малая родина - 8/2 Дорога за городом превратилась в сплошное испытание для позвоночника. «Нива» подпрыгивала на ухабах, как безумная табуретка, а монотонный гул трансмиссии и ритмичное пощёлкивание какой-то разболтанной детали действовали гипнотически. Тамара, выжатая до капли последними часами, прислонилась лбом к холодному стеклу. Усталость навалилась резко, и она сама не заметила, как провалилась в тяжёлый сон. Ей снился Али. Они стояли в каком-то саду, под старым абрикосом, и он почему-то пытался зажечь спичку, но ветер постоянно её гасил. Али улыбался своей широкой, доброй улыбкой и говорил: «Тома, закрой окно, просквозит же». Она вздрогнула и открыла глаза. В машине действительно было холодно – по ногам гулял ледяной сквозняк. Тамара поёжилась и увидела, что Баха приоткрыл форточку. В салон врывался свист ветра и едкий, горький дым дешёвых сигарет. Баха курил, щурясь от дыма, и одной рукой уверенно держал руль, насвистывая под нос какой-то незатейливый мотив. Тамара съёжилась в комок на заднем сиденье, пытаясь вернуть остатки сна, но он ушел безвозвратно. Она посмотрела на девушку на переднем сиденье. Та сидела абсолютно неподвижно, ровно в той же позе, в которой залезла в машину ранее. Она смотрела прямо перед собой в темноту, и в тусклом свете её лицо казалось восковой маской. — А вашу знакомую... как зовут? — спросила Тамара, просто чтобы разрушить эту давящую тишину. Баха неожиданно громко расхохотался, стряхивая пепел прямо в форточку. — Слышь, знакомая, тебя как зовут? — он весело толкнул женщину локтем в плечо. — Гульчатай? Наташа? Или, может, у тебя есть какое-нибудь экзотическое имя типа Изольды? Женщина даже не вздрогнула от толчка. Она лишь едва заметно повернула голову к Бахе и что-то тихо буркнула. Тот снова усмехнулся и повернулся к Тамаре: — Лилия её зовут. Лилька. Ей, кстати, тоже пришлось пацана своего оставить бабке. Почти как у тебя история, один в один. Только она своей матери оставила, родной. Баха вдруг замолчал, его весёлость испарилась, уступив место какой-то деловитой задумчивости. Он бросил окурок в окно и спросил, не оборачиваясь: — А твои родители, кстати, где? — Они далеко, — ответила Тамара, и в горле снова запершило. — Очень далеко. — Это хорошо, — Баха кивнул, резко крутанув руль, чтобы объехать внезапно возникшую посреди дороги яму, похожую на воронку. — Очень даже хорошо. Тамара поймала его взгляд в зеркале заднего вида – быстрый, колючий, оценивающий. Ей стало не по себе. — В каком смысле «хорошо»? — подозрительно спросила она. — Да в прямом! — Баха прибавил газу, и «Нива» завыла ещё надрывнее. — В том смысле, что есть куда ехать, если здесь совсем жарко станет. Пути отхода, так сказать, подготовлены. — А что, должно что-то начаться? — Тамара подалась вперёд, вцепившись пальцами в спинку переднего сиденья. — Да брось ты, Тамара! Как будто сама не видишь, что вокруг творится, — он раздражённо дёрнул плечом. — Скоро здесь всё вообще по-другому будет. Совсем скоро. Твоих соплеменников ждёт «Чемодан – вокзал – Самара». А моих... моих ждёт свобода и настоящая независимость! Наконец-то заживём по-своему. — Независимость от кого? — Тамара искренне не понимала этого внезапного пафоса. — Как от кого? — Баха даже будто обиделся. — От «старшего брата»! Хватит, под присмотром походили, поклоны побили. Мы уже выросли, окрепли, пора и дальше двигаться. Самим. Самостоятельно. Это как дети, понимаешь? Когда вырастают, они от родителей съезжают, свои порядки в доме наводят. Вот так и мы сейчас. У вас – своя дорога, у нас – своя. Пора разбегаться. — А как же люди? — тихо спросила Тамара, глядя на его затылок. — Те, кто здесь родился? Кто строил эти города, заводы? Кто поверил, что это общий дом? Кто, в конце концов, приехал сюда по распределению и остался навсегда? — Я же говорю: «Чемодан – вокзал...», — Баха заржал неприятным, издевательским смехом, от которого у Тамары пошли мурашки по коже. — А кто не хочет уезжать – бога ради, пусть остаются. Нам прислуга тоже нужна. Не всем же в директорах и на

шь, мёрзнешь? Прыгай на переднее сиденье! — крикнул он, открывая дверь. Женщина, расплывшись в благодарной улыбке, быстро запрыгнула в салон. — Не передумала? — спросил Баха, прищурившись и глядя на неё в упор. Она лишь молча и часто замотала головой, поудобнее устраиваясь в кресле. — Ну и правильно, — Баха удовлетворённо кивнул. — Всё равно в вашем Степняке работы нет, только пыль глотать. А так хоть копеечку подобьёшь, ребёнка в школу отправишь на следующий год. Женщина снова кивнула. Она не произнесла ни звука. Тамаре на мгновение даже показалось, что незнакомка немая или просто слишком напугана. Баха поймал любопытный взгляд Тамары в зеркале заднего вида. — Знакомая моя, из Степняка, — пояснил он, трогаясь с места. — На заработки едет. С нами по пути, так чего пустому месту пропадать? Тамара кивнула. Присутствие ещё одной женщины в машине немного разрядило обстановку. Паника внутри чуть утихла – всё-таки втроем ехать спокойнее, чем с одним Бахой. — Всё, дамы, теперь едем без остановок! — объявил Баха, выезжая на трассу. — Сейчас там дальше магазин будет круглосуточный, «У Петровича». Если кому приспичит чебурек съесть или лимонадом заправиться – говорите сразу. А потом – только вперед, до самого упора. Женщины промолчали, лишь синхронно кивнули. В салоне воцарилась тяжёлая тишина. Каждый думал о своём. Баха – о деньгах и долгах, Тамара – о сыне и далёком доме, а молчаливая женщина – о новых тетрадках для ребёнка, ради которых она готова была ехать в неизвестность с угрюмым мужчиной на дребезжащей машине. «Нива» неслась сквозь ночь, разрезая фарами густой туман, стелющийся над дорогой.

Малая родина - 8 (друзья, это первая часть главы, вторая - вечером) — Я оставила его одного... — бормотала Тамара, едва шевеля губами. Тревога и отчаяние немного развеялись, и она вдруг увидела всё произошедшее будто со стороны: недружелюбный город, ночная больница, мужа больше нет, а её маленький, беззащитный сын сидит там, на этом жёстком кресле рядом с регистратурой. Совсем один. В голове вспыхнула картинка: Тимурчик тянет к ней руки, а она уходит в темноту. Сердце сжалось. В глазах потемнело. — А? Что ты там шепчешь? — Баха покосился на неё, перекрикивая рёв двигателя. — Не слышу ни черта. — Я говорю – я ребёнка там оставила! Одного! — Тамара сорвалась на крик, и слёзы снова брызнули из глаз. — Что я за мать такая? — Эй, эй, полегче на поворотах! — Баха нервно дёрнул рулём, объезжая очередную яму. — Я же тебе сказал: я позвонил родителям Али. Они его заберут. Может, уже обнимают вовсю. Там дед, он внука в обиду не даст. Не нагнетай, и так тошно. — А если... если эти люди придут к ним? — Тамара вцепилась в сиденье. — Если они узнают, что сын Али у них? Им ведь тоже угрожает опасность? Баха усмехнулся и нервно качнул головой. — Ой, Тамара, не первый год здесь живёшь, вроде. А всё как вчера приехала. Так и не поняла наших устоев? Мы стариков не трогаем. Это закон. Кто на стариков руку поднимет – тот не человек. А таких здесь не жалуют. Так что сиди ровно, никто их пальцем не тронет. — Вы правы, — ответила Тамара, всхлипывая и вытирая лицо рукавом. — Я ничего не поняла. И не пойму, наверное, никогда. Потому меня здесь все и называют «чужачкой». Столько лет прошло, а я до сих пор как за витриной... Баха на мгновение замолчал. Его лицо в свете фар встречных машин казалось высеченным из камня, но в глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Я тебе одну тайну открою сейчас, слушай внимательно, — заговорил он серьёзным тоном. — Ты можешь здесь делать что угодно: замуж за местного выйти, ребенка ему родить, на языке нашем шпарить так, что аксакалы заслушаются. Можешь традиции все выучить, веру принять, платок по самые брови повязать... А за глаза тебя всё равно будут называть «чужачкой». И сына твоего, отпрыска, тоже. Это Восток, Тамара, а Восток – дело тонкое, как в том кино говорили. Здесь кровь решает, а не штамп в паспорте. Тамара слушала его, и каждое слово Бахи падало в её душу тяжёлым камнем. И вдруг её глаза будто открылись. Всё это время её держал здесь только Али. Он был её мостом, её переводчиком, защитой от этого огромного, непонятного и холодного мира, который лишь притворялся гостеприимным. Теперь мост рухнул. Ниточка оборвалась. Она поняла, что больше её здесь не держит ровным счётом ничего. «Как только всё это закончится... как только я выберусь из этой ямы... я заберу Тимура и уеду навсегда», — подумала она, и эта мысль была твёрдой, как стальной клинок. Она уедет туда, где её имя не будет звучать странно, где её не будут оценивать по знанию языка и чужих обычаев. — Ладно, философский час окончен, — голос Бахи вырвал её из раздумий. — Сейчас заскочим в одно место на выезде, человека подберём. Он резко крутанул руль, и «Нива», взвизгнув шинами, свернула с трассы в сторону редких, дрожащих огоньков справа. Это был посёлок – один из тех безликих пригородов, что облепили их город. Баха проехал до самого центра, к небольшому пятачку, где стояла старая, ещё советских времен, автобусная остановка. Она была сложена из серых бетонных плит, на одной из которых красовался массивный гипсовый барельеф: могучий рабочий в кепке держит над головой молот, а рядом с ним – статная женщина с серпом. Символы уходящей эпохи выглядели в ночном свете как призраки, доживающие свои последние дни в ожидании бульдозера. За остановкой, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, стояла хрупкая женщина. На вид она была ровесницей Тамары или чуть младше, в простенькой куртке и теплом платке, повязанном на деревенский манер. Она стояла, дрожа от холода и прижимая к груди небольшую сумку. Баха притормозил и коротко посигналил. — Чего стои